...Вспоминали, как их везли из Ленинграда. Сначала на поезде, затем по реке на пароходе.

Исполнилось 75 лет со дня снятия блокады с города Ленинграда. По телевидению идёт траурная процессия с Пискарёвского кладбища — самой большой в мире братской могилы. Сразу вспомнилось детство.

Я родился вскоре после войны и с её дыханием знаком не понаслышке. В 1932 году мои дед с бабкой — крестьяне Самарской губернии — за празднование Рождества Христова вместе с малолетними детьми были арестованы и сосланы на север Пермской области. Мою мать, как старшую из детей, отобрали и отправили в детский дом в город Кудымкар, ныне Сыктывкар. В 1939 году деда повторно арестовали за антисоветскую деятельность и через месяц расстреляли.

В 1943 году мать вернулась из детдома к семье в Пермскую область. Возможно, благодаря тамошней учёбе она стала самым образованным человеком на всю округу, а округа — на пол-Франции. В 1944 году к нам привезли около 600 человек репрессированных крымских татар. Пригнали на небольшую поляну в тайге и бросили. Они организовали своё спецпоселение. Мужчины, женщины, много детей. Крики, вопли, слёзы. На следующий день на поляну стали собираться люди из соседнего села: мужики с топорами и пилами, а женщины со всяким скарбом. Рубили лес, выжигали пни, расчищали делянки и к осени всем построили землянки и ряд бараков.

Тяжело было крымчанам на севере, к концу войны почти половина вымерла. Вскоре, в том же 1944 году, привезли 50 человек детишек в возрасте 3-7 лет из блокадного Ленинграда. Мою мать, как самую грамотную (вчерашнюю школьницу), назначили заведовать этим детским домом. В помощь дали ещё одну бабушку. Вот и весь персонал детского дома. Каждый день заведующая детдома и её помощница с мешками шли по домам и собирали пропитание для детишек — кто что даст: картофелину, кусок хлеба, рыбину, кусок солёной оленины, вязку грибов. Вот так и жил детский дом.

Мать была для них и воспитателем, и няней, и матерью, и учителем по всем предметам сразу. Вот так «враги народа» и «пособники» фашистов около двух лет обували, одевали и кормили ленинградских детишек.

В 1946-47 годах стало немного лучше. Стали понемногу выдавать продукты, одежду, постельное бельё. Я рос вместе с детдомовскими детьми. Мы вместе прожили тяжёлое, голодное, но такое счастливое детство. Для меня они стали как братья и сёстры. Звучит несколько сентиментально, но всё пережитое сроднило нас. Спустя годы мы всё ещё прятали под подушку куски хлеба про запас, на чёрный день.

Вот так и росли мы все вместе: ссыльные русские детишки, репрессированные крымчаки, детдомовцы и местные ребята коми-пермяки. Учились в одной школе, вместе играли в «войнушку» и никто не хотел быть фашистом. В играх мы с русского языка запросто переходили на татарский или на местное коми-пермяцкое наречие.

Мать много писала, искала родственников. Многие ребятишки нашли своих родственников и их забрали. Оставшихся забрали власти и увели в Кудымкар. Потом меня всё время интересовало — как сложилась их жизнь? Так бы оно и шло, но однажды, лет 6-8 назад, я тихо сидел в комнате, занимался своими делами. В комнате работал старенький транзистор. Шла какая-то передача. Я прислушался.

В передаче участвовали писатели из Ленинграда — бывшие детдомовцы. Они рассказывали о своём детстве. То, что они рассказывали, было так знакомо. Один из них говорил о жизни в детдоме, о тайге. Другой вспомнил, как их везли из Ленинграда. Сначала на поезде, затем по реке на пароходе. Третий предположил, что город, где их посадили на пароход, был Рыбинск. Но ведь и к нам в деревню можно было попасть только летом и пароходом по Волге, а далее по Каме. Зимой по льду на лошадях. Других путей не было, кругом тайга и болота. Возможно, кто-то из них был в нашем детдоме. Таких детдомов по стране были тысячи.

Моя мама, Клавдия Ивановна Мизева, три года назад умерла на 90-м году жизни. Отец, Василий Николаевич Мизев, фронтовик и кавалер орденов Отечественной войны, умер от ран в 1962 году.

Александр Мизёв, Сергиев Посад