Мы часто видим народную артистку РФ Ольгу Остроумову на всевозможных театральных фестивалях. Чаще всего она возглавляет жюри, а значит, может как никто другой оценить, что происходит с современным театром, актёрами и закулисной жизнью. В этот раз Ольга Михайловна в составе команды судей на XXIII Фестивале театров малых городов России, и мы не упустили возможности пообщаться с легендой театра и кино. Ольга Михайловна рассказала в интервью о том, почему классика не стареет, где проходит грань режиссёрской дозволенности и в чём заключается истинное актёрское счастье.

— Ольга Михайловна, сегодняшний театр всё чаще называют «театром диалога» зрителя и актёра, разговором о том, что происходит здесь и сейчас. Но разве раньше было иначе? Почему нам сегодня подают это как некое новшество?

— Во-первых, я против того, чтобы меня делали таким уж театральным экспертом. В жюри я заседаю не так часто — в основном приезжаю по приглашению Евгения Витальевича Миронова на Фестиваль театров малых городов, который очень люблю. Это чудесное и просто необходимое для людей начинание. Что касается «театра диалога» — вы правы, так было всегда. Театр в отличие от кинематографа — это живое дело. Фильм сняли, смонтировали, и он остался таким на всю жизнь. А в театре живые люди на сцене говорят с живыми людьми в зале. Живая жизнь перетекает со сцены в зал и обратно. Это всегда был диалог.

Другое дело, что сейчас актёры часто обращаются в зал буквально. Раньше такого приёма не было, но внутренний диалог существовал всегда. Пьеса — современная ли, классическая ли — всегда играется про нас сегодняшних. Мы либо узнаем себя на сцене, либо нет; соглашаемся с тем, что бываем такими, либо спорим. Каждый человек в зале имеет право на своё мнение.

— Сегодня многие молодые режиссёры переносят классические произведения в другие эпохи и предлагают совершенно новые трактовки. Где та грань, которую режиссёру нельзя переступать?

— Я против того, чтобы классическое произведение искусственно переносили в другие годы. Помню, на одном фестивале мы смотрели «Вишнёвый сад» Чехова, действие которого перенесли в 90-е годы XX века. У меня возник один вопрос: зачем? Ну напишите вы другую, свою пьесу про хозяйку пионерлагеря, которая его приватизировала и теперь не знает, как продать. Зачем брать Чехова и ломать ему руки и ноги, душу и сердце? Ведь он писал совершенно о другом времени. Классика потому и становится классикой, что в ней на десятилетия вперёд заложено то, что волнует человека независимо от эпохи: душа, любовь, совесть. Надеюсь, эти вещи никуда не уйдут, какой бы век ни настал. Если они уйдут, мы просто перестанем быть людьми. Мне кажется, подобная «перелицовка» — от недостатка мудрости, опыта и режиссёрской школы.

Режиссёр — это штучная профессия. То, что сейчас выпускают целые курсы, не значит, что все они режиссёры. Вспомните Станиславского, Немировича-Данченко, Мейерхольда, Таирова, Эфроса , Товстоногова, Фоменко… Это были мощнейшие личности. Они создавали свой уникальный мир, и в этот мир вмещалось всё. Я готова принять любую форму, но только если это меня убедит. Пока же искусственный перенос классики в наше время меня не убеждает. Тщеславие — это моветон, актёру нужно честолюбие

— Известному скульптору Зурабу Церетели приписывают фразу «Чтобы быть первым, надо пропускать всех вперёд». Применимо ли это к актёрской профессии?

— Не знаю, что именно имел в виду Зураб Константинович, но я категорически против того, чтобы ради первенства расталкивать всех локтями и идти по головам. Это просто неприлично. Есть базовое, элементарное воспитание, порядочность и честность. Если ты трудолюбив и знаешь, чего хочешь, ты своего добьёшься, не теряя человечности. Нельзя рваться к цели по чужим головам. Я разделяю понятия тщеславия и честолюбия. Тщеславие, когда человек ещё ничего толком не сделал, но уже ходит с гордо поднятой головой и требует невероятных райдеров, — это моветон и невоспитанность.

К сожалению, сейчас многие молодые актёры не хотят глубоко работать в театре. Им хочется быстро сняться в сериале, стать «звездой», чтобы их узнавали на улицах. Но так можно потерять профессию, ведь по-настоящему её обретают только на сцене.

Я лишена тщеславия, но во мне есть честолюбие. Сейчас я играю Сваху в «Женитьбе» в постановке Евгения Марчелли. Моё честолюбие заключается в том, что я не имею права опуститься ниже того высокого уровня, которого требует режиссёр и масштаб автора. Я хочу быть на высоте, хочу, чтобы зритель меня понял и разделил существование моей героини

— Наш мир стремительно меняется. Что бы вы хотели сказать сегодня людям — не просто как зрителям, а как человечеству?

— Знаете, наблюдая за молодыми актёрами на сцене, я иногда поражаюсь. Играют они, к примеру, «Героя нашего времени». Выходит актриса в роли княжны Мери — и начинает размахивать руками, вести себя совершенно по-современному... Мне хочется сказать: ну загляни ты в живопись того времени! Посмотри, как эти женщины ходили, как сидели, как держали себя. В том обществе размахивать руками при разговоре было просто невозможно. Да, лица людей со временем меняются, но ведь должно оставаться чтото внутреннее — осанка, манеры, класс.

— Ольга Михайловна, можете почитать что-нибудь для наших читателей?

— Я прочту стихи Марины Цветаевой, которые она написала в совсем ранней юности. Марина Ивановна — человек трагической судьбы, она жила будто без кожи, невероятно остро ощущая и себя, и всё вокруг.

Помню, как в начале перестройки мне впервые разрешили самой выбрать репертуар для выступления в Кремлевском Дворце съездов. До этого всегда диктовали: нужно читать советские, патриотические стихи. И вдруг — полная свобода. Я вышла на эту огромную сцену, за мной сидел симфонический оркестр под управлением гениального Геннадия Рождественского. Я надела строгое чёрное платье с белыми манжетами и воротничком и читала эти строки. Тогда я впервые по-настоящему почувствовала, в чём заключается моя профессия — не в славе, а в возможности стать ниточкой, связующей нашу культуру, и произнести вслух эти великие слова:

Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я — поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,
Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти,
— Нечитанным стихам!
Разбросанным в пыли по магазинам,
Где их никто не брал и не берёт,
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.

— Сейчас много спорят о будущем: говорят, что телевидение постепенно уходит, интернет меняет всё. А театр останется?

— Телевидение пока ещё держится, а вот театр будет жить всегда. В нём есть колоссальная потребность, потому что людям необходимо живое общение. Зрителю сегодня очень важно видеть, насколько искренен актёр в том, что он делает на сцене. Но и нам, актёрам, необходимо понимать своего зрителя. Мы ведь не живём в изоляции, мы видим, чем дышит улица, какие заботы и проблемы у современных женщин и мужчин.

В моём самом первом фильме «Доживём до понедельника» была замечательная фраза: «Счастье — это когда тебя понимают». Когда зритель в зале затихает так, что слышно полет мухи, и думает: «Боже мой, она сыграла про меня, она меня поняла» — это и есть высшее актёрское счастье. И секрет долголетия театра именно в этом

Беседовала Ирина Белякова

Подготовила Алёна Рунько